ПУШКИНИАНА СВЕТЛАНЫ ЛЕОНТЬЕВОЙ АЛЬМАНАХ ТРЕТЬЯ СТОЛИЦА

 

БОЛЬШОЕ БОЛДИНО

***

Не бери пистолет, поэт, о, не вздумай,

если взялся, тогда стреляй скорей первый.

Так учила богиня римлян Минерва,

так учил разгневанный тьмой Везувий.

Если взял пистолеты, мушкеты, сабли,

если видишь в своём окуляре Дантеса,

береги, умоляю, родной мой, сердце

и стреляй скорее, не жди ни капли!

Не люблю, не люблю, не люблю сама я,

когда той же рукою, что лишь для искусства,

но стреляют. Сколько я дров наломала,

сколько раз я орала: убить тебя мало!

Когда той же рукой жму курок я спуска!

А рука у Пушкина сжата до хруста.

А на третий день он попросит морошки!

Кто на Чёрной речке бывал на русской,

у того от волненья тверды ладошки!

 

- Эй, Дантес, выходи, подлый трус. Я стреляю!

Не попавшая пуля в тебе дозреет.

…А рука у Пушкина мягче шали,

вся изнежена музами. Нет нежнее…

Воевать не должен поэт, сражаться,

он не должен драться бандитски в челюсть.

У поэта логос, натура, рацио,

у поэта – звезды, мотивы, мелос.

У поэта вечно – простить и плакать,

у поэта слово превыше мести.

Если бы не поэтом он был, а воякой.

Если не был Дантес бы последней собакой.

…Но убито солнце рукой Дантеса.

***

Триста лет не прошло ещё. Ибо такие вот гении

лишь один раз рождаются – солнышки в небесах.

Если бы ты умел сжечь ненужные произведения,

если ты бы умел прятать в огнь это пламя в стихах.

 

Если ты бы умел, ибо рукописи, как и летописи.

Видишь печку? Дрова? Так упрячь в это пламя, упрячь!

Чтоб осталась одна нестерпимейшая, но поэзия,

так скорее в огонь, чтоб тебе не сказали – рифмач.

 

Знаешь, лучше вот так – грудь открыта пред пулей Дантесовой,

знаешь, лучше вот так с горькой пулею, что в животе,

чем однажды проснуться ненужной и неинтересною,

в смысле, что нет метафор, точней если есть, но не те.

 

И упасть после в сани, ах, родненький, перед закатами!

Печь свою накормив – эту жадную, вот вам дрова:

золотою, чудесною, нежной главою десятою,

или Гоголевским «Мёртвых душ»,  –взвыть бы мне – томом два!

 

Тот, кто ранен огнём, тот сгореть не сумеет однажды,

тот, кто видел сожжённое, тот понимает всех птиц,

но пред тем, как в камин бросить, то поцелуй ты бумажный

свой отчаянный свёрток из шебаршащих страниц.

 

Если же в интернет ты послал, извлеки ты из гугла,

если же настрочил это в чатах, закрой свой портал.

Ибо дороги нам эти чёрные, чёрные угли,

невозможно живые!

Послушай, что пепел кричал!

ГАДАЛКА

Карты таро, попугай с предсказаньями да сон-трава,

над шатром тени пляшут, собаки, олени, лошади возле стен,
Пожилая немка Кирхгоф – то ли бабушка, то ли сова

принимает Пушкина и ещё гостей.

 

Она гадала ему по руке и на картах, что угль –

на цыганских, игральных, а свечи, повывернув мех,

непрестанно мерцали; у бабушки палец округл,

а ещё попугай повторял человеческий смех.

 

А сова-то, сова жёлтым глазом косила в игре,

попугай – он дурак, как и все наши пули глупы.

Павел Мансуров были, Всеволжский, Сосницкий в шатре,

«пахли ладаном» пальцы, точнее, гадалки персты.

 

Александра Филипповна, карточный долг возвращён:

передаст камердинер конверт, а на нём апостроф

от лицейского друга. И пьяным, лихим денщиком

был зарублен ваш родственник: всё, как сказала Кирхгоф.

 

И сказала она: бойтесь снега, блондинов теперь.

И сказала гадалка: дурным будет знаком постель…

 

И кружились  тюк ваты, зеркальная комната ввысь,

и бежали слонята, медведи и зайцы вперёд.

Не ходи на дуэль, огонёк, светоч наш, берегись!

Не бери пистолет: эти руки нужны для красот!

 

Просыпаешься утром: да что там такое, зачем?

Что за сон был тревожный? Приснились медведь, лошадь, кит!

Надо было поверить гадалке по имя поэм,

но вокруг роем сплетни, как будто из тюбика крем,

расскажите где Пушкин?

Он жив.

Он воскреснет.

Убит.