ВАм! Поэма "Юлиус" СВЕТЛАНА ЛЕОНТЬЕВА

 

ЮЛИУС

 

Идущие на казнь – прозрачней льдинки,

по Юлиуса Фучика пройди.

Я знаю дерево здесь каждое, травинку,

они как будто из моей растут груди.

 

О, пощади! Да, был он коммунистом.

Гляди, гляди, здесь в дереве дуплистом

да с деревянной дудкою в горсти

цветёт сирень. И как ей не цвести?

 

О, как же верили они светло и чисто!

Отец мой тоже был из коммунистов,

я плоть от плоти своего отца.

 

…Как руки отвести мне от лица?

Что сделали мы со страной своею?

Они за нас боролись до конца,

до смертного одра с петлёй на шее.

 

За человечность! Против рваных солнц,

где протекает яд из реваншизма.

…По Юлиуса Фучика пешком

вот я иду, мне дождик щёки лижет.

 

Да кто бы слушал? Мир – эгоцентрист

за ради благ у каждого кармана.

Ты вспомни для чего мы родились,

и где она для всех есмь Божья манна!

 

2.

 

…ибо убитые – это не значит онемевшие, ибо убитые – не значит ослепшие. Не значит, глухие, больные, немые. Слышишь, как раскричалась стихия? Слышишь, как разметались озёра, реки, моря, золочёные горы? Это всё – разговор есмь их! Убитых да умерших. Пушкин с Дантесом. А Лермонтов с юнкером, странным повесой. А Ленин с царём! Жёстче нет разговора. Угрюмей, открытей! Кричи до упора! Вопи до упора:

 

- За что мне? За что мне?

- Всё в норме!

Так надо. Так было нам надо.

Убийцам жить хуже. Им ночь – не награда. Им день – не конфета, зефир и пахлава. Их детям – худая, горючая слава. Они убегают жить чаще в Канаду. Предатели. Фрицы. Евреев каратели. И вновь выплывают во дни, что лихие. И топчут, и воют: «Плохая Россия».

Нет! Нет! Не плохая! Она золотая! Родная! Желанная! Соль с караваем! Она – поле, луг, небо, птицы и мама! Она моя рана, она боль от шрама. А шрам мой глубокий – разрез да сквозь сердце – но только разъятьем могу я согреться. Но только лишь бездной, куда мы шагнули, но только лишь небом, куда зреют пули. Но только землёю, где я – груз двухсотый. Земелька моя, что политая потом, политая нами. А мы, словно зерна, мы всходим и всходим хлебами упорно!

Так ешь меня – хлеб твой!

Так пей меня – воду!

Костями скрепляю я волю, свободу. Костями скрепляю ярмо я рабство. Нет, мы будем братьями, снова, как были, теснее, что были, упрямей, прекрасней. Как дочь, мать и сыне! Сестра, как с сестрою. Поедем опять в Трускавец мы с тобою. И пить будем звёзды в воде, как лекарство!

 

Родина – ленинская, сталинская, царская, народная,

родина – скреплённая кровью палаческой и благородною.

 

Родина!

А как ещё, скажите, стремится к справедливости?

Бог всех простит.

 

Мир во Божией милости!

 

3.

Поговорим про весь Автозавод,

где скромная доска на Молодёжном,

мемориальная! Всего-то пара строк.

«Люблю вас, люди! Будьте осторожней!»

 

Вот прошлый наш двадцатый, бурный век,

вот тридцать пятый год простой и звучный.

Вот в этом доме, где сегодня снег,

когда-то останавливался Фучик!

 

Такой холодный был и светлый март.

Вот уголок для местных букинистов.

Когда я говорю:

- Был коммунистом! –

то это не слова, а это – факт!

 

А это жизнь.

И это, значит, смерть

в застенках западной тюрьмы, что на Панкраце.

Я не устану, люди, удивляться

тому, как он любил вас, словно впредь,

в запас! Как будто более никто вас не полюбит.

Люблю вас, люди!

Я люблю вас, люди!

А в тюрьме

нет ни подстилки рваной, ни матраца.

Его убили. У гестапо два

всего пути: петля, расстрелы-казни.

Вы ничего не говорите мне.

Вы ничего не говорите мне!

Фашисты – это конченные мрази!

 

Автозавод бомбили, и в свинце

горели сборочный, плавильный и литейка.

…Вот улица его.

Вот двор.

Скамейка.

У нас есть город. У него «Градце»!

«Творба» – это работа, и на чешском

«речник», по-нашему словарик, море слов.

Когда жизнь отдаёшь за люд вселенский:

Я вас любою! Вселенская любовь!

 

4.

 

8 сентября день журналиста, да здравствует интернационал!

Словакия, ты не пускай фашистов ни на задворки, в коридоры, в зал.

Ты лучше, лучше слушай Франца Листа, он много раз концерты здесь давал.

Вальс, хроматический галоп, будь реалистом:

окончен бал…

 

5.

 

Вам казнённым, распятым, в темницах теснившимся,

вам в застенках замученным, в концлагерях,

вам я в ноги клонюсь всеми травами, вишнями,

васильками в овсе и ромашками в синих полях.

 

Вам, виски чьи простреляны пулями, стрелами,

вам, чьи горла затянуты петлями вражьих племён,

до намоленных рифм, до кровавящих ран под обстрелами,

вам, томящимся в стылых подвалах, где стон

 

вырастает из стона, а крики из криков, болезные,

исхудалые, клочьями кожа висит, словно ткань

в магазинах на полках, вам те, кто ходили по лезвиям,

по кровавым своим же следам.

 

Если можно бы время вернуть, повернуть ось земную обратно бы,

если можно бы всё объяснить, рассказать пожалеть,

нет, нет, я не смогу. Начинаю, но что-то невнятное

получается каша какая-то, колкая медь.

 

Вам! Лишь вам! Тем, кто приняли горькую чарочку

да из общей, огромной, неведомой чаши беды.

Пусть поможет огромное небо, чтоб вы не отчаялись

до последней, сияющей красной полынной звезды.